В целом, если рассматривать грамматические способы как фор­мальный инвентарь грамматических категорий, то они оказываются не вполне равноценными. Одни из них передают грамматическое значение регулярнее («чаще и чище»), чем другие. Это, в свою очередь, связывает рассмотрение грамматических способов с про­блемой тождества слова. Весьма характерен в данном отношении вопрос о супплетивизме. Супплетивизм, т. е. выражение грамматического значения при помощи другой («новой») лексиче­ской морфемы — это «наименее типичный» грамматический способ; он даже не охватывается общим делением на морфологические и неморфологические способы. Действительно, в парах типа рус. че­ловек. люди, класть положить, один первый или франц. je ‘я’ — те ‘меня’, bon ‘хороший* — meilleur ‘лучше’ и т. п. мы сталкиваемся с нерасчлененным выражением лексического и грам­матического значений: каждый член такой пары совмещает их в себе. В этом и заключается внутренняя парадоксальность суппле­тивных образований: с одной стороны, перед нами формы одной и той же лексемы, а с другой стороны, они представлены разными лексическими морфемами. В любом случае супплетивизм — арха­ичное и исключительное явление в языках мира, ибо выражение каждого грамматического значения при помощи отдельного корня сделало бы практически невозможным использование языка. «Син­тагматическое удобство, достигаемое за счет нерасчлененного вы­ражения лексического и грамматического значений (сокращение, т. е. упрощение, текста) влечет за собой парадигматическое неу­добство (увеличение числа единиц системы, т. е. усложнение кода). Очевидно,

Система частей речи находится в постоянном развитии, и в разных языках этот процесс протекает со своими особенностями. Например, по отношению к эпохе праславянского языка уже можно говорить о существительном как о сформировавшейся части речи: числительное же в ту пору еще не выделилось в самостоятельный лексико-грамматический класс, это произошло позже. В современ­ных славянских языках, можно полагать, формируется особая часть речи — «категория состояния». В русском языке ее впервые пред­ложил выделять Л. В. Щерба, хотя и отмечал, что группа слов типа нельзя, жаль, пора, холодно, навеселе и т. п. «не получила еще, а может и никогда не получит, общей марки» (Щерба 1974: 91). Дискуссия о том, существует ли категория состояния (другое ее название — предикативы) как отдельный лексико-грамматиче­ский класс, затронула затем и материал других славянских языков: чешского, болгарского и др. В частности, в болгарском языке новая часть речи «вербует своих сторонников» среди бывших существи­тельных, наречий и т. д.; это такие лексемы, как смях ‘смешно’ (например, в выражении Не ме е смях ‘Мне не смешно’), срам ‘стыдно’, страх ‘страшно’, мързел ‘лень’, жал ‘жаль’, добре ‘хо­рошо’, зле ‘плохо’ и т. п. Очевидно, что в данном случае группе слов для того, чтобы быть признанной в качестве особой части речи, не хватает «самостоятельности» (в частности, у нее нет своих общих морфологических признаков). Но категория состояния ха­рактерна как пример динамического и диалектического взаимодей­ствия лексических классов с синтаксическими функциями, как про­явление развития языковой системы.

Динамичность языковой системы обусловливает нечеткий («раз­мытый») характер границ и тех частей речи, выделение которых не подлежит сомнению. Это значит, что конкретные лексемы с большей или меньшей полнотой сочетают в себе необходимые для данной части речи признаки. Иными словами можно сказать, что есть более типичные существительные, а есть менее типичные; к последним в русском языке можно отнести, допустим, слова без форм словоизменения, вроде кенгуру или такси, или слова, обо­значающие «определенные» действия, признаки и т. п. (Супрун 19716: 84—119). Аналогичный вывод можно сделать относительно любой части речи.

Слова организуются в систему посредством многочисленных и многообразных отношений. Так, любой носитель русского языка ощущает семантическую общность слов красивый, красиво, красота, красоваться и т. п. Однако те же самые слова противопоставляются друг другу по иным своим характеристикам, и прежде всего по поведению в речи, в предложении. Это значит, что лексемы красивый, красиво, красота, красоваться выступают как представители разных грамматических классов слов, или разных частей речи.

Истоки учения о частях речи восходят к грамматическим воз­зрениям мыслителей Древней Индии, Греции и Рима. В частности, представители александрийской филологической школы (Аристарх, Дионисий и др.) уже различали восемь частей речи: имя, глагол, причастие, наречие, артикль, местоимение, предлог, союз. Совре­менная лингвистическая наука во многом опирается на античную традицию; в различных европейских языках выделяются те же глаголы и наречия, существительные и прилагательные, местоиме­ния и служебные слова. Но дело здесь не только в силе традиции: сходны в данном отношении сами языки. Вместе с тем не подлежит сомнению, что в типологически далеких языках система частей речи может значительно различаться. Например, привычное для славянских языков противопоставление глагола и прилагательного не существует в китайском языке: там этим двум классам слов соответствует единая часть речи — предикатив. В некоторых языках (например, в индейском языке йума) достаточно строго вычленяются вообще только две части речи: имя и глагол. Тем не менее, само распределение слов по грамматическим классам составляет необхо­димую и

Для выражения каждого грамматического значения язык распо­лагает некоторой совокупностью формальных средств. Причем одно и то же грамматическое значение может быть передано разными (функционально тождественными) формами. Это можно продемон­стрировать даже в рамках одной лексемы, ср., например, выражение превосходной степени сравнения от слова добрый в русском язы­ке: добрейший, наидобрейший, добрый-предобрый, самый добрый, до-о-обрый!!! (с соответствующей интонацией) и т. п.

Все многообразие грамматических форм языков сводится к срав­нительно немногочисленным способам выражения грамматического значения (или грам­матическим способам). Основных грамматических • способов девять: это — аффиксация, внутренняя флексия, повторы, сложения, служебные слова, порядок слов, ударение, интонация, супплетивизм (см.: Реформатский 1967: 263 и след.).

Грамматические способы подразделяются на морфоло­гические (выражающие грамматическое значение внутри слова) и неморфологические (выражающие грамматическое значение за пределами слова). Наиболее яркими представителями первой группы являются аффиксация и внутренняя флексия. Кроме того, сюда же относятся повторы, сложения и ударение. В число неморфологических способов входят служебные слова, порядок слов и интонация. Данное деление имеет большое значение для типологической классификации языков: на нем осно­вано противопоставление языков синтетического и аналитического строя. Как известно, ни чисто аналитических, ни чисто синтети­ческих языков не существует, однако каждому языку свойственно преимущественное использование либо морфологических, либо не­морфологических способов. В этом плане русский, белорусский, польский относятся к языкам синтетического строя, а, скажем, болгарский — к языкам аналитического строя. Естественно, что и в рамках одного типологического класса языки отдают предпочтение тем или иным грамматическим способам. Например, в русском и польском языках грамматический способ ударения играет весьма различную роль: в польском ударение одноместно (оно всегда падает на предпоследний слог), а потому там невозможны противопостав­ления типа рус. ноги ноги или насыпать насыпать.

В лингвистической литературе известны и другие попытки систематизации средств выражения грамматического значения. Так, по Л. Блумфилду, для того, чтобы образовать грамматическую форму, надо не только располагать списком морфем данного языка, но и соблюсти определенные правила «аранжировки» формы (иначе говоря, условия ее употребления). К таким условиям Л. Блумфилд относит: 1) порядок следования морфем; 2) модуляцию, или интонацию вместе с ударением; 3) фонетическую модификацию, или чередования фонем в морфеме (т. е. внутреннюю флексию, в нашей терминологии); 4) селекцию, или принципы сочетаемости классов морфем (Блумфилд 1968: 170—173; ср. также: Успенский 1965: 72—74). Очевидно что данные правила аранжировки в основном соответствуют описанной ранее системе из девяти грамматических способов. Да и все другие подобные классификации строятся на одном и том же формальном основании, и все они могут быть использованы при структурно-типологическом описании языков мира.

Однако чем большее количество языков охватывается таким опи­санием, тем неизбежнее становится привлечение иноплановых — семантических — критериев. Дело в том, что грамматические способы служат для передачи не только словоизменительных и классифика­ционных, но и словообразовательных значений. В частности, повторы могут создавать новые формы слова (ср. в русском языке: жадный-жадный, походит-походит и успокоится и т. п.), а могут создавать новые слова (в русском языке: еле-еле, гоголь-моголь, самый-самый и т. п.). И если для повторов или для аффиксации в языках мира достаточно характерна как та, так и другая функция, то некоторые иные грамматические способы «специализируются» в каком-то одном плане.

Так, словосложение обычно используется для образования новых слов (не форм слова!), а интонация выполняет чисто синтаксические функции, обслуживая целое предложение. Впрочем, и здесь не обойтись без оговорок. То же самое словосложение в некоторых языках характеризуется чрезвычайной активностью и регулярно­стью. В частности, в современном немецком языке сложение основ регулярно передает посессивные (притяжательные) и некоторые иные грамматические отношения, для выражения которых в других языках используются словоизменительные (падежные) флексии, ср. нем. и рус.: Goethe-Museum — Музей Гёте, Charakterzug — черта характера, Stadtmitte — центр города и т. п. Что же касается интонации, то и у нее можно обнаружить, наряду с основной, иные, дополнительные нагрузки. Тот или иной интонационный рисунок может, в частности, выступать в качестве условия семантического переноса. Например, в русских конструкциях типа Ну и гусь! переносное значение последнего слова (синтаксически ограниченное, по В. В. Виноградову) «поддерживается» особой интонацией.

Вопрос о внутренней структуре грамматической категории ма­териализуется в различных возможностях ее описания. Естественно, каждая граммема может быть выделена только в том случае, если она располагает четкими формальными средствами своего выраже­ния. (Сюда включаются и так называемые скрытые категории, проявляющиеся в правилах сочетаемости или субституции слов — о них см.: Уорф 1972: 45—51.) Именно поэтому мы выделяем в русском, белорусском или украинском языке три времени глагола, не больше и не меньше, и к ним сводим все возможные семанти­ческие оттенки, присущие темпоральным формам. Так, в русских примерах Я уже читал эту книгу, Вчера я читал эту книгу и Когда бы я ни читал эту книгу, она оставляет у меня одно и то же впечатление глагол читать везде употреблен в «прошедшем времени», хотя семантика этих форм совершенно различна. С другой стороны, в испанской грамматике говорят о системе восьми гла­гольных времен: пяти прошедших, одного настоящего и двух бу­дущих, ибо каждое из этих времен имеет в испанском языке не только свою семантику, но и свое формальное выражение.

Иногда при уже известном граммемном составе категории воз­никает необходимость его перегруппировать, перестроить каким-то иным образом. В частности, общие системологические веяния, сбли­жение языкознания с точными и прикладными науками и непо­средственное воздействие идей Н. С. Трубецкого и Р. О. Якобсона привели в середине XX в. к широкому распространению в лингви­стике бинарной привативной оппозиции как принципа грамматического описания. Бинарная привативная оппозиция — это такое противопоставление двух членов,